«Что в имени тебе моем…»

Находясь на очередной сессии в Хьюстоне, я не мог не слетать на выходные в гости к моему другу в Лос-Анджелес: и просто потому, что мы близкие друзья, и потому что у нас было незаконченное дело...

На радостях встречи вечер пролетел незаметно. Как будто в одно мгновение наступило утро — и вот мы уже у подножья горы Уилсон. В этот раз нам предстояло совершить запланированный еще в прошлый раз 50-километровый марш-бросок по извилистым горным тропам.

Мы бежали по узкой сыпучей тропинке, которая под натиском кустов, деревьев и причудливых растений вида Агава американская (она же Century plant) c чрезвычайно колючими, как пики, листами прижималась к краю обрыва. Понимая, что невредимыми и без посторонней помощи после «спуска» с тропинки в ущелье не выползти, а сотовые телефоны сеть не ловят, мы сфокусировали всё внимание на тропинке, чтобы не оступиться и не споткнуться. При этом тень от всей разнообразной растительности была не сплошной, а представляла собой своеобразную мозаику из причудливых темных и светлых пятен, что сильно мешало на бегу различать камни и препятствия на тропе. Через тридцать минут такого приключения я вдруг понял, что впервые в жизни во время бега у меня устали глаза. Как только заканчивалась тень, «включалось солнце»: по нашим ощущениям, в тени у подножья горы температура доходила до 38°С.

На этот раз не обошлось и без жертв. На бегу были невинно проглочены десяток-другой мелких мошек, случайно или по делу какому норовившие залететь нам в рот. А так как воды был жесткий лимит (3 литра на каждого), то запивать их было неуместно. Оставался горький осадок.

Когда мы поднялись достаточно высоко и перестали встречать стрелой несущихся вниз велосипедистов в шлемах, вдруг на небольшом пятачке увидели загадочную избушку с хранящей в себе какую-то тайну надписью «Cape of Good Hope». Нигде и никогда больше я не встречал такого романтичного названия для туалета. И оно было лучшим подтверждением тому, что Штаты — бессменные олимпийские чемпионы по маркетингу.

Так или иначе, когда уже стемнело, мы пересекли заветную финишную черту с цифрой 50,5 км и, в чём были, сразу поехали в магазин за шампанским. Ноги гудели, слегка подкашиваясь, мышцы были каменными, мозоли, как бы недоумевая, молча вопрошали с каждым шагом: «Кому? Зачем?» Потные и изрядно запыленные, «выкатившись» из машины, со стороны мы были похожи на двух винни-пухов, которые залезли в дупло к пчелам, сначала сильно переели меда, потом получили ударную дозу пчелиных укусов, а в финале от души шлепнулись о пыльную землю. Во всяком случае, мне так казалось.

Но вот что интересно. Пока мы петляли по горным тропам, я размышлял и делился со своим другом мыслями и воспоминаниями вот о чём.

В самом первом классе моей космической школы, готовясь к прохождению очередного теста — в сурдокамере, я узнал, что каждый космонавт (точнее, командир экипажа) перед полетом выбирает себе позывной. Поскольку параллельно с этой подготовкой мы изучали и другие дисциплины, в том числе и карту звёздного неба, в эту же секунду, не колеблясь и не сомневаясь, я сказал себе: «Мой позывной будет Альтаир». С ним я прошел испытание в сурдокамере. Позже я узнал, что «мой» позывной уже занят, а случаев повторного использования позывных другими космонавтами еще не было в истории. Но я чувствовал: это мой позывной и никакой другой мне не нужен. Призадумался. В голове созрел дерзкий план попросить уважаемого и опытнейшего космонавта Геннадия Ивановича Падалку передать мне позывной по окончании своей летной карьеры. И вот, когда я был назначен командиром корабля «Союз МС-04», уже имея опыт космического полета в качестве бортинженера, я, затаив дыхание, выпалил свою «скромную» просьбу. И услышал в ответ: «А почему нет? Такой позывной должен летать. Саша, давай, принимай эстафету!» Я был счастлив.

Геннадий Иванович, несмотря на свой солидный опыт, продолжает активно заниматься летной и парашютной подготовкой — моими любимыми видами подготовки. Мы играем в паре в бадминтон. Недавно он выполнил прыжок с парашютом с аэростата. Явно угадывается какая-то схожесть как минимум наших интересов, может быть, черт характера... И желание летать с одинаковым, весьма конкретным позывным — Альтаир — лишь подтверждение тому. Может, правы те, кто говорят, что имя если не определяет характер своего обладателя, то как минимум на него влияет? Так я размышлял и делился своими мыслями во время нашего марш-броска с моим другом.

«А я руководил студенческим стройотрядом „Альтаир“ в юности», — с улыбкой ответил мне человек, с ранних детских лет увлеченно строивший ракеты, а сегодня работающий над самым смелым и захватывающим космическим проектом современности, доктор физико-математических наук, профессор МГУ и UCLA, ведущий научный сотрудник JPL NASA, член-корреспондент Международной Академии Астронавтики, кандидат в мастера спорта по тяжелой атлетике, готовый испытывать себя на прочность и закалять в различных испытаниях, мой друг Вячеслав Геннадьевич Турышев! Вот уж точно, «что в имени тебе моем...»?