Тренды в современной космонавтике: как меняются техника и наука, позволяющие осваивать космос

Последнее десятилетие стало для космонавтики одним из самых динамичных за всю её историю. В 2025 году в мире состоялось 315 успешных орбитальных пусков — почти вчетверо больше, чем десятью годами ранее. Из них 165 приходится на одну ракету, Falcon 9. На орбиту за год выведено около четырёх с половиной тысяч аппаратов; десять лет назад счёт шёл на сотни.

Главный технологический сдвиг десятилетия — возвращаемые ступени. Идея не нова: частично многоразовую систему построили ещё в прошлом веке. Space Shuttle возвращал корабль, а твердотопливные ускорители спускались на парашютах в океан, откуда их вылавливали суда; одноразовым оставался только внешний бак. И всё же эта транспортная система осталась самой дорогой в истории, и за тридцать лет состоялось всего 135 её пусков.

На поток рассчитывали и тогда: программу строили под флот из пяти кораблей и полсотни полётов в год. Не вышло по двум причинам сразу, и первая техническая. Корабль оказался не самолётом, а изделием, которое после каждого рейса приходилось разбирать: проектный оборот в две недели на практике превращался в три-четыре месяца, каждая из двадцати четырёх тысяч плиток теплозащиты требовала осмотра, сотни — замены, три маршевых двигателя снимали и перебирали, а ускорители, поднятые из океана, восстанавливали посегментно. Вторая причина — грузопоток. «Шаттл» проектировали как единственный носитель страны, но после катастрофы «Челленджера» коммерческие грузы на него запретили, а военные ушли на одноразовые ракеты. Вместо полусотни пусков в год выходило в среднем четыре с половиной, и постоянные расходы делить оказалось не на что.

Дело, как выяснилось, в стоимости межполётного обслуживания и в наличии постоянного груза. У Falcon 9 сошлось и то и другое: один ускоритель к июлю 2026 года совершил 36 полётов, а между двумя рейсами одной и той же ступени в лучшем случае проходило девять суток. Постоянный груз компания создала себе сама. Группировку Starlink нужно не только развернуть, но и поддерживать: аппараты рассчитаны на несколько лет работы и подлежат замене, так что пуски идут непрерывно.

В деньгах разрыв виден так. У «Шаттла» килограмм на низкой орбите обходился примерно в 14 тысяч долларов, если считать только прямые затраты на пуск, и до 60 тысяч, если делить на выведенную массу всю стоимость программы вместе с разработкой. Сегодня место на Falcon 9 продаётся по прейскуранту примерно за три тысячи долларов за килограмм — и это цена, а не себестоимость: собственные затраты SpaceX на повторный пуск ниже. То есть сравнение мы намеренно ведём с форой для «Шаттла»: у него берём самую щадящую цифру, у Falcon 9 — самую невыгодную. И всё равно разрыв получается почти пятикратным, а если считать по полной стоимости программы — двадцатикратным.

Возвращать ступени умеют сегодня пять систем, но зрелость у них разная. Серийно работает только Falcon 9; Falcon Heavy возвращает боковые ускорители с 2018 года, но летает редко — мало нагрузок такого класса. Первая ступень Starship уже применялась повторно, вторая пока приводняется. New Glenn компании Blue Origin сажал ускоритель дважды, однако в мае 2026 года при огневых испытаниях ракета взорвалась и повредила стартовый комплекс. Пятой стала китайская «Чанчжэн-10Б»: в июле 2026 года её ступень при высокоточном заходе была поймана сетью, натянутой над морской платформой.

Следующий скачок снижения стоимости доставки грузов на орбиту связывают со сверхтяжёлыми носителями нового поколения, но он пока не случился.

Следом за ракетами изменилась и полезная нагрузка: на смену штучным большим спутникам пришли массовые низкоорбитальные группировки. Прикладные спутники и раньше работали как инфраструктура: орбитальный сегмент наземных систем связи, метеорологии, разведки. Новое в другом — созвездие из сотен и тысяч аппаратов даёт непрерывное глобальное покрытие, которого отдельные спутники дать не могли, и на нём вырастают сервисы, прежде невозможные: широкополосный доступ в любой точке, ежедневная съёмка всей суши, бесшовная навигация, интернет вещей.

Спутник при этом перестал быть уникальным изделием: электронику уменьшили, сборку поставили на конвейер, а от комплектующих больше не требуют сверхнадёжности и ресурса на десятилетия. Отказавший аппарат дешевле заменить новым. Такие группировки и сходят с орбиты так же массово, как разворачиваются: электроракетные двигатели малой тяги держат строй, а в конце срока уводят отработавший аппарат вниз. Дешёвый пуск замкнул цепочку, а дальше массовость удешевила производство ещё на порядок.

В Starlink сегодня больше десяти тысяч аппаратов. В Китае разворачиваются сразу две группировки — «Гован» и «Цяньфань», с заявленными целями в 13 и 15 тысяч спутников. В России формируется «Рассвет» компании «Бюро 1440»: первая коммерческая партия спутников выведена в марте 2026 года, вторая — в июле, целевая группировка — 292 аппарата к 2030 году. Разница с китайскими и американскими проектами здесь не в отставании, а в архитектуре: российские спутники крупнее и рассчитаны на более высокую орбиту — заявленные 800 километров против примерно 550 у Starlink, хотя аппараты первых запусков пока работают заметно ниже, и, по оценкам независимых наблюдателей, целевая высота может быть пересмотрена. Чем выше орбита, тем меньше аппаратов нужно для сплошного покрытия. Свою систему — Leo — строит и Amazon.

Самый наглядный из этих новых сервисов — прямая связь. За два последних года спутник научился разговаривать напрямую со смартфоном, без терминала, антенны и приставки, работая как обычная вышка сотовой сети.

Орбитальные позиции и радиочастоты — ресурс конечный, и распределяется он по принципу «кто первый заявил и развернул». Поэтому Starlink, «Гован», «Цяньфань», IRIS² и «Рассвет» — это не пять конкурентов на одном рынке. Каждую из этих систем строят как национальное — а IRIS² как общеевропейское — достояние: место на орбите занимают так же, как когда-то занимали территорию.

Отсюда же и военный поворот. Космические силы США выделили в отдельный вид вооружённых сил ещё в 2019 году. Но по-настоящему всё изменилось позже, когда коммерческие группировки связи и наблюдения показали себя инфраструктурой, от которой прямо зависит ход боевых действий.

За десятилетие космос перестал быть только местом, куда летают, и стал местом, которым владеют.

Автоматические станции изучали Солнечную систему и полвека назад, поэтому само их развитие трендом не является. Изменилась модель, по которой они создаются, — но изменилась не везде.

В дешёвом сегменте произошла революция. Государственные агентства перешли от схемы «разрабатываем аппарат по факту затрат» к схеме «покупаем услугу по фиксированной цене, риск на исполнителе»: агентство объявляет цену за килограмм на поверхности Луны, подрядчик сам решает, как её обеспечить. Первым коммерческим аппаратом, совершившим мягкую посадку, стал «Одиссей» компании Intuitive Machines в феврале 2024 года — он сел на склоне с остаточной боковой скоростью, подломил опору и опрокинулся, но около недели проработал. Первую полностью успешную посадку выполнил Blue Ghost компании Firefly в марте 2025 года.

Статистика при этом жёсткая: из семи коммерческих лунных миссий полностью удалась пока одна. Отрасль сознательно приняла этот размен — дешёвый аппарат можно потерять и запустить следующий. Возможен он ровно потому, что на борту нет людей: в пилотируемой программе такой арифметики не существует в принципе, и именно поэтому она движется медленнее и стоит дороже. Дешевизна, впрочем, не следует автоматически из коммерческой схемы: индийская «Чандраян-3» села на Луну в 2023 году в рамках обычной государственной программы примерно за 75 миллионов долларов.

А в дорогом сегменте не изменилось почти ничего. Флагманская научная миссия по-прежнему делается государством, стоит миллиарды и разрабатывается десять–пятнадцать лет. Причина простая. По твёрдой цене научились покупать то, что уже кто-то делал: доставку груза, поток однотипных снимков, данные зондирования атмосферы. А заказать за фиксированную сумму единственный в своём роде прибор не выходит — цену такой работы заранее не знает никто, включая исполнителя.

Давление на этот сегмент растёт. Например, программа доставки марсианского грунта на Землю закрыта не по техническим причинам, а в связи с пересмотром приоритетов. Администрация США запрашивала на 2026 год сокращение бюджета NASA почти на четверть — до 18,8 миллиарда долларов, а научных программ вдвое; Конгресс это отклонил и сохранил почти прежний уровень — 24,4 миллиарда. Космические силы на тот же год запросили 26,3 миллиарда, а с дополнительными ассигнованиями — около сорока.

Человек вернулся к Луне. В апреле 2026 года экипаж «Артемиды-2» облетел её по траектории свободного возвращения — такой, с которой корабль вернётся к Земле сам, даже если двигатель больше не включится ни разу, — первый с 1972 года пилотируемый полёт за пределы низкой околоземной орбиты.

Высадку своих космонавтов КНР планирует до 2030 года. Дальше заявлена китайско-российская Международная научная лунная станция, к которой присоединились ещё около полутора десятков стран, — но в базовой конфигурации середины 2030-х она рассчитана на работу без экипажа: постоянное присутствие человека отнесено на более поздний этап.

Изменился и сам доступ человека на орбиту: появились полностью частные экипажи и коммерческие экспедиции посещения. В 2024 году состоялся первый выход в открытый космос, выполненный экипажем частной миссии, а в 2025-м на МКС работали представители Индии, Польши и Венгрии — их предшественники летали более сорока лет назад, по советской программе «Интеркосмос».

С орбитальными станциями картина сложнее. Постоянно обитаемых объектов два — МКС и китайский «Тяньгун». Заменить МКС должны были коммерческие станции, и здесь видно, как схему лихорадит. Запуск первой из них, Haven-1 компании Vast, сдвинулся на 2027 год. В марте 2026 года NASA предложило сменить саму архитектуру: ядро станции остаётся государственным, а частные компании пристраивают к нему свои модули. Подрядчики, строившие самостоятельные станции, возразили — и к июню агентство вернулось к исходному замыслу, а в июле выпустило черновик конкурсной документации: контракты на раннюю разработку получат как минимум двое. Направление, таким образом, сохранено, но архитектуру за один год пересматривали дважды, сроки сдвинулись, а главным заказчиком остаётся само NASA — спроса, который вытянул бы станцию без него, пока не видно.

Российская орбитальная станция объявленных рубежей держится — первый модуль запланирован не ранее 2028 года, полная конфигурация к 2034-му, — но её облик заметно изменился. В декабре 2025 года наклонение орбиты пересмотрели с приполярного на 51,6 градуса, то самое, на котором летает МКС. Полярная орбита давала обзор всей территории страны, но проводила бы станцию через области с повышенным радиационным фоном: пришлось бы либо делать её посещаемой, а не постоянно обитаемой, либо закладывать дополнительную защиту. Наклонение МКС эту задачу снимает, и оно же заметно дешевле — причём дело не только в том, что при пуске с Байконура на такую орбиту выводится больше массы. Меняется сам формат стройки: с той же орбиты не всё нужно делать заново. Эксплуатацию модуля «Наука» продлевают до конца 2035 года, и он должен перейти в состав РОС: новую станцию начинают не с чистого листа, а от уже летающего российского сегмента МКС. Названа и политическая причина: оставить открытой возможность международной кооперации — на такую орбиту партнёры при желании долетят.

Главное же в том, что второго проекта, в котором страны работали бы вместе, как на МКС, сегодня не строится. Российская станция создаётся как национальная, «Тяньгун» национален, окололунную станцию Gateway NASA в марте 2026 года приостановило, а лунные программы разошлись на два блока.

Направление, обозначившееся буквально в последний год, — возвращение ядерной энергетики в космос. Причём вернулась она не в том виде, в каком её ждали.

Полвека главной надеждой считался ядерный ракетный двигатель: реактор нагревает рабочее тело — вещество, которое двигатель выбрасывает наружу, — и разгоняет его примерно вдвое эффективнее, чем химическое горение, а значит, на ту же задачу требуется вдвое меньше топлива. В 2025 году совместную программу его разработки в США закрыли, и названная DARPA причина показательна. Весь смысл такого двигателя был в экономии выводимой массы. А выводимая масса подешевела. Залить в обычную ракету больше топлива оказалось проще, чем доводить установку с реактором на борту, сложную и дорогую саму по себе. Ставка сместилась на ядерную энергодвигательную установку, где реактор даёт электричество, а тягу создают электроракетные двигатели.

В марте 2026 года NASA совместно с Министерством энергетики объявило о создании аппарата SR-1 Freedom с реактором мощностью около 20 киловатт: запуск в конце 2028 года, прибытие к Марсу в 2029-м, полезная нагрузка — три марсианских вертолёта с георадаром для поиска подповерхностного льда. В России работы по транспортно-энергетическому модулю мегаваттного класса ведутся с 2010 года: в апреле 2026-го закончили аванпроект и перешли к опытно-конструкторским работам, а саму космическую ядерную энергетику вынесли в отдельный федеральный проект — до 2036 года.

Опыт здесь есть, и он в основном отечественный. С 1970 по 1988 год в СССР было запущено более трёх десятков аппаратов с ядерными энергетическими установками. Два из них — «Космос-1818» и «Космос-1867», выведенные в 1987 году, — несли термоэмиссионную установку «Топаз» и питавшиеся от неё плазменные двигатели. Это и была первая в мире работоспособная связка «реактор плюс электрическая тяга»: у американского SNAP-10A 1965 года реактор отработал 43 суток, а ионный двигатель пришлось выключить меньше чем через час; реакторы же «Топаза» отработали 142 и 343 суток, питая плазменные двигатели, пусть и при мощности в единицы киловатт. Установка мегаваттного класса, способная разогнать межпланетный корабль, не летала пока ни разу.

Смысл перехода на ядерную энергодвигательную установку в том, что она позволяет лететь быстрее. Быстрый перелёт возможен и на химических двигателях — вопрос в цене: скорость истечения у них невелика, поэтому каждый выигранный месяц требует кратного увеличения заправки, и корабль просто перестаёт быть выводимым. Отсюда и расчёт на экономичные траектории с перелётом к Марсу от полугода. У электроракетных двигателей скорость истечения выше примерно на порядок — тот же запас скорости обходится в разы меньшей массой рабочего тела, и быстрый перелёт становится осуществимым. Реактор нужен затем, чтобы дать этим двигателям электричество там, где солнечных батарей уже не хватает.

Время в пути — это накопленная доза радиации и запас расходуемых материалов, а они не абстракция: вода, кислород, поглотители углекислого газа, еда, ресурс скафандров и фильтров. Каждый лишний месяц — тонны груза, которые надо разогнать вместе с кораблём, и лишняя доза, которую нечем компенсировать.

Лунная база упирается в другое — в энергию на поверхности: четырнадцать земных суток без Солнца солнечными батареями не закрыть, и потому в планах появились поверхностные реакторы мощностью порядка ста киловатт.

Считать всё чаще приходится прямо на орбите — по двум причинам.

Первая — экономика данных. Спутник съёмки Земли производит за сутки терабайты, а сбрасывать их вниз дорого: нужны время наземных станций, частоты и энергия на борту. При этом заказчику обычно нужен не сам снимок, а ответ по нему — сколько судов в порту, где сошёл лёд, изменилась ли граница вырубки. Обработка на борту превращает терабайты в килобайты: там, где раньше снимки дешифровали вручную на Земле, теперь работают нейросетевые классификаторы прямо на аппарате.

Вторая причина внешняя. Вычислениям стало тесно на Земле — спрос упёрся в электросети, в подключаемые мощности, в воду для охлаждения. На орбите Солнце светит непрерывно, а сеть делить не с кем, и вычислительная индустрия пошла в космос сама. Первый свободнолетающий демонстратор орбитального дата-центра работает там с ноября 2025 года, свои проекты объявили Google и SpaceX.

Энергии на орбите хватает, узкое место — тепло: в вакууме оно уходит только излучением, поэтому радиаторы получаются больше самого аппарата. Технология не новая, жидкостные контуры давно работают на МКС, но масштаб другой, и именно он задаёт облик орбитального дата-центра. Задача, по сути, та же, что у межпланетного перелёта: добыть много энергии и куда-то деть тепло — в одном случае ради скорости, в другом ради вычислений.

Космонавтика последнего десятилетия движется сразу по нескольким направлениям. Доступ на орбиту подешевел настолько, что пуск стал рутиной, и следующий скачок произойдёт с началом эксплуатации полностью многоразовых сверхтяжёлых ракет-носителей. Штучные спутники сменились массовыми группировками, на которых выросли глобальные сервисы. Государство сменило модель заказа и впустило в отрасль частные компании. Человек вернулся к Луне, а орбитальные станции при этом разошлись по национальным проектам. Вернулась ядерная энергетика. В космос пришла вычислительная индустрия. И, как оборотная сторона всего перечисленного, околоземное пространство превратилось в объект владения и соперничества.

Прогнозы в космонавтике сбывались редко: пилотируемую экспедицию на Марс обещают «через двадцать лет» непрерывно с начала семидесятых, и каждый раз отсчёт начинается заново; массовый суборбитальный туризм ждали к 2010-м. Отрасль слишком сильно зависит от решений, принимаемых вне её, и от технологий, появляющихся не там, где их ищут.

И одно наблюдение всё же выходит за рамки перечня. За пределами атмосферы человечеству, по моему убеждению, следует действовать как единой цивилизации. Тенденция к разделению — на национальные станции, на конкурирующие лунные программы, на суверенные орбитальные инфраструктуры — идёт этому наперекор. Между тем МКС четверть века доказывала, что совместная работа в космосе возможна даже тогда, когда на Земле договориться не получается. Этот проект объединял разные государства и общества — и продолжает, несмотря ни на что. Тревожно именно то, что фрагментируется процесс, который едва успел наметиться.

Настоящей космической цивилизацией человечество станет не тогда, когда научится летать дальше. Это вопрос не технологического развития, а самоидентификации. Дело в том, кем человек за пределами атмосферы себя ощущает. Пока он там прежде всего представитель страны, космос остаётся продолжением земных границ. Космической цивилизацией мы станем в тот день, когда представителями единого человечества будут чувствовать себя не только экипажи на орбите, но и большинство тех, кто принимает решения на Земле.

Данные приведены по состоянию на 29 июля 2026 года.

Текст написан для спецпроекта Городских лабораторий ВЭБ.РФ «Горлабы в тренде» и опубликован в разделе «Мнения».

Александр Мисуркин — лётчик-космонавт РФ, бизнес-спикер.

amisurkin.com